[(SIC)]

Володя поддал газку. «Нива» летела со свистом. А я смотрел на отороченную ро-зовым бетоном ленту асфальта. Выходит, зря радовались тогда, что не будет отламы-ваться асфальт, подпертый бетоном. А теперь вот — все грязно, очень грязно. И ас-фальт, и розовый бетон. Все... Зачем?..
Я приспустил стекло и высунул датчик. Интересно было узнать, как нарастает активность с приближением к Припяти.
Справа и спереди, за убегающими вдаль радиоактивными зеленями хорошо был виден белоснежный в лучах майского солнца комплекс Чернобыльской АЭС, ажурное кружево мачт объединенного распредустройства 330 и 750 киловольт.
Я знал уже, что на площадку ОРУ-750 взрывом закинуло куски топлива, и оттуда здорово «сифонит»...
На фоне всей этой шикарной белизны и ажурности болью в душе отдавался страшный вид черного развала 4-го энергоблока.
Стрелка радиометра вначале показала 100 миллирентген в час, а затем уверенно поползла вправо — 200, 300... 500 миллирентген в час. И вдруг — рывок на за-шкал. Я переключил диапазоны. 20 рентген в час. Что это? Скорее всего рентгенный ветерок со стороны аварийного блока. Через пару километров стрелка радиометра снова упала, но на этот раз на 700 миллирентген в час.
Вдали показался хорошо различимый, давно знакомый указатель: «Чернобыль-ская АЭС имени Ленина» с бетонным факелом. Далее — бетонный знак: «Припять. 1970 год».
Итак: направо, мимо Управления строительства и бетонного завода — к блоку, прямо и чуть левее, куда направлена бетонная стрела указателя,—путепровод через железную дорогу, левее которого станция Янов, — в город Припять, где совсем недав-но проживало пятьдесят тысяч жителей. А сейчас...
— Давай, Володя, сначала в Припять, — попросил я.
Володя взял чуть левее, поддал газку, и вскоре мы влетели на путепровод. Перед глазами открылся белоснежный, в лучах солнца, город. На путепроводе стрелка ра-диометра снова рванула вправо. Я стал переключать диапазоны.
— Быстрей проскакивай это место, — сказал я Володе. — В этом направлении шло облако взрыва. Натрясло здесь... Быстрей...
На большой скорости мы проскочили горб путепровода и стремглав влетели в раскинувшийся перед нами мертвый город. Сразу бросились в глаза и больно ударили — трупы кошек и собак, всюду: на дорогах, во дворах, в скверах — белые, рыжие, черные, пятнистые трупы расстрелянных животных.
Пустой брошенный город, и эти зловещие следы покинутости и необратимости несчастья. Невольно подумалось: «Почему не убирают? Это же...»
— Езжай по улице Ленина, — попросил я Володю, — с нее проще завернуть к дому, где я жил, когда работал здесь.
Строительный номер дома — девятый, я помнил до сих пор.
Посредине улицы Ленина бульвар, молодые, но высокие уже тополя, по бокам дорожки — скамейки, распустившийся кустарник. В конце улицы видно внушительное здание горкома КПСС, правее него — десятиэтажная гостиница «Припять», еще правее — пристань на старице реки Припять. Далее — ресторан, дорога к отелю «Ласточка», где останавливалось приезжее начальство.
Странно выглядел город. Будто раннее, раннее утро. Но только вот очень светло, и солнце в зените. Но все спят мертвым беспробудным сном. Утварь и белье на балко-нах. Блики солнца в окнах, похожие на бельма, а вот случайно раскрытое окно и, как мертвый язык, выпавшая наружу занавеска, увядшие цветы на подоконниках...
— Стоп, Володя, вот здесь направо. Сбавляй скорость...
Стрелка радиометра «ползала» туда-сюда от одного рентгена до семисот милли-рентген в час.
— Езжай медленно, — попросил я. — Вот мой дом... Здесь я жил. На втором эта-же. Ишь, как разрослась рябина. Вся в радиоактивном цвету. При мне до второго этажа не дотягивала, а теперь аж до четвертого дотянулась.
Пусто. Плотно зашторенные окна. Но чувствуется, что за этими шторами нет жизни. Уж больно они как-то удручающе неподвижны. Вон велосипеды на балконе вон какие-то ящики, старый холодильник, лыжи с красными палками. Все пусто, глу-хо, мертво...
На узкой бетонной дороге внутреннего дворика — поперек труп огромного чер-ного, в белых яблоках, дога.
— Останови возле трупа, замерю, сколько набрала шерсть.
Володя заехал левыми колесами на клумбу и остановился. Зелень цветов от ра-диации почернела, цветы пожухли. Активность грунта и бетона дороги — шестьдесят рентген в час...
— Смотрите, смотрите! — вскрикнул Володя, показывая рукой в сторону трех-этажного здания школы с огромными окнами спортивного зала. Там учился мой сын. Помню праздничный вечер. Актовый зал, радостные лица учеников и учителей...
По узкому проулочку от школы, вдоль стены длинного пятиэтажного дома в на-шу сторону бежали две больших тощих свиньи. Они подскочили к машине, взвизгивая, ошалело тыкали мордами в колеса, в радиатор. Затравленными красными глазками поглядывали на нас, поводили рылами вверх, к нам, словно прося чего-то. Движения их были какие-то несогласованные, раскоординированные. Их шатало.
Я подсунул датчик к боку борова — 50 рентген в час, затем к трупу дога — 110 рентген в час. Боров пытался было хапнуть зубами датчик, но я успел отдернуть.
Тогда голодные радиоактивные свиньи принялись пожирать дога. Они довольно легко отрывали из бока уже разложившегося трупа большие куски, раздергивая труп и протаскивая его туда-сюда по бетону. Из провалившихся глаз и ощеренной пасти под-нялась стая растревоженных синих мух.
— Вот подлое мушиное отродье, никакая их радиация не берет! Сдавай назад, Володя.
— Куда едем? — спросил он.
— На путепровод — и к разрушенному блоку.
— А если заглохнет мотор? — снова спросил Володя, хитро улыбнувшись.
— Заглохнет — заведешь снова, — в тон ему ответил я. — Поехали.
Вырулив на улицу Ленина, Володя спросил:
— Едем по встречной полосе? Или как?.. Наша сторона вон там. Объезжать сквер?
— Не надо.
— Как-то неудобно. Вроде нарушаем правила уличного движения.
— Ты видишь еще где-нибудь движение? Володя горестно усмехнулся, и мы помчали не по своей стороне мимо трупов собак и кошек к аварийному энергоблоку. Путепровод проскочили на полной скорости. Снова стрелка радиометра рванула на несколько диапазонов вправо и опять упала.
Мы ехали по старой дороге мимо Управления строительства, домостроительного комбината, столовой «Лiсова пiсня» и бетоносмесительного узла.
Справа открылась ужасающая картина разрушенного энергоблока. Весь разлом и завал имели цвет черных обгорелостей. Над полом бывшего центрального зала, где реактор, вверх струились волнистые потоки восходящего, ионизированного радиацией газа. Как-то необычно ново и зловеще в этой разрухе и черноте поблескивали на солнце сорванные с мертвых опор и сдвинутые в сторону барабаны-сепараторы...
До блока метров четыреста.
— Включай передний мост тоже, — сказал я Володе. — Может потребоваться повышенная проходимость.
Володя включил передний мост. Все четыре колеса стали ведущими. Но что это?..
— Посмотри, Володя! — Внутри ограды, рядом с разрушенным блоком и вплот-ную к завалу ходят солдаты, что-то собирают... — Поворачивай направо. Вот здесь... Дальше... Езжай за здание ХЖТО и остановись вплотную к ограждению.
— Зажарит нас, — сказал Володя, прицельно глянув на меня. Лицо у него крас-ное, напряженное. Мы оба в респираторах.
— Останови здесь... О-о! Да там офицеры тоже... И генерал...
— Генерал-полковник, — уточнил Володя.
— Это, наверное, Пикалов... Они собирают топливо и графит руками. Видишь, ходят с ведрами и собирают. Ссыпают в контейнеры. Вон, расставлены железные ящи-ки...
Графит валялся и за изгородью, рядом с нашей машиной. Я открыл дверь, подсу-нул датчик радиометра почти вплотную к графитовому блоку. Две тысячи рентген в час. Закрыл дверь. Пахнет озоном, гарью, пылью и еще чем-то. Может быть, жареной человечиной...
Солдаты и офицеры, набрав полное ведро, как-то, мне казалось, неспешно шли к металлическим ящикам-контейнерам и высыпали туда содержимое ведер.
«Милые мои, — подумал я, — какой страшный урожай собираете вы... Урожай застойного двадцатилетия... Но где же? Где миллионы рублей, отпущенных государст-вом на разработку робототехники и манипуляторов? Где? Украли?.. Пустили по вет-ру?..»