[(SIC)]

Со стороны примыкания центрального зала к деаэраторной этажерке — остаток торцевой стены пониже. Торцевая стена реакторного зала по ряду «Т» уцелела при-мерно до отметки плюс пятьдесят один (до основания аварийного бака СУЗ, который располагался в этой стене с отметки плюс пятьдесят один до плюс семьдесят). Именно в этом баке, по докладу Брюханова, произошел взрыв гремучей смеси, разрушивший центральный зал. Ну, а как же тогда помещения главных циркнасосов, барабанов-сепараторов, прочно-плотный бокс? Что разрушило их?.. Нет! Доклад Брюханова оши-бочен, если не лжив...
А на земле вокруг завала — черные россыпи графитовой кладки реактора. Глаза невольно снова и снова смотрят туда. Ведь раз графит на земле, значит...
Не хотелось сознаваться себе в простой и очевидной теперь мысли: «Реактор раз-рушен...»
Ведь за этим признанием сразу встает огромная ответственность перед людьми. Нет... Перед миллионами людей. Перед всей планетой Земля. И невообразимая челове-ческая трагедия...
Поэтому лучше просто смотреть. Не думая, впитывать в себя этот кошмар агони-зирующего, смердящего радиацией атомного блока...
Стена блока «В» со стороны ВСРО в примыкании к помещению главных циркнасосов торчала неровными сколами. На крыше блока «В» четко были видны куски графитовой кладки реактора, квадратные блоки с дырками посредине. Тут ошибиться невозможно. Совсем близко от крыши блока «В» до зависшего над ним вертолета. Каких-нибудь полторы сотни метров. Солнце в зените. Четкое, контрастное освещение. Ни облачка на небе. Ближе к торцевой стене блока «В» графит навален горой. Куски графита равномерно разбросаны и на кровле центрального зала 3-го энергоблока, и на кровле блока «В», из которой торчала белая с красными кольцевыми полосами вентиляционная труба. Графит и топливо видны и на смотровых площадках венттрубы. То-то, видать, «светят» во все стороны эти радиоактивные «фонари». А вот и крыша деаэраторной этажерки, где только семь часов назад пожарники майора Телятникова завершили борьбу с огнем...
Будто изнутри разворочена плоская крыша машинного зала, торчит искореженная арматура, какие-то порванные металлические решетки, черные обгорелости. Поблескивали на солнце застывшие ручейки битума, в котором ночью пожарные увязали по колено. На уцелевших участках крыши длинные, беспорядочно переплетенные друг с другом рукава и бухты пожарных шлангов.
У торцевой стены машзала, по углам вдоль рядов <А» и «Б» и вдоль напорного бассейна, видны брошенные людьми и теперь сильно радиоактивные красные коро-бочки пожарных машин — немые свидетели трагической борьбы хрупких людей с ви-димой и невидимой атомной стихией.
Далее, справа, простирающееся в даль водохранилище пруда-охладителя, на зо-лотых песчаных берегах детскими сандаликами лежали лодки, катера, и впереди — пустая гладь пока еще чистой воды...
От строящегося 5-го энергоблока кучками и поодиночке уходили не успевшие уйти люди. Это рабочие, которых давно уже отпустил домой начальник стройки Кизи-ма, так и не добившийся от Брюханова правды. Все они пройдут по следу радиоактив-ного выброса, все получат свою дозу и унесут на подошвах домой к детям страшную грязь...
— Зависните прямо над реактором, — попросил пилота Прушинский. — Так! Стоп! Снимайте!
Фотограф сделал несколько снимков. Открыв дверь, смотрели вниз. Вертолет на-ходился в восходящем потоке радиоактивного выброса. Все на вертолете без респира-торов. Радиометра нет. Внизу черный прямоугольник
бассейна выдержки отработавшего топлива. Воды в нем не видно...
«Топливо в бассейне расплавится...» — подумал Прушинский.
Реактор... Вот оно — круглое «око» реакторной шахты. Оно будто прищурено. Огромное «веко» верхней биозащиты реактора развернуто и раскалено до ярко-вишневого цвета. Из «прищура» вырывались пламя и дым. Казалось, будто зреет и вот-вот лопнет гигантский ячмень...
— Десять бэр, — сказал пилот, глянув в окуляр оптического дозиметра. — Сего-дня еще не раз придется...
— Отход! — приказал Прушинский. Вертолет «сполз» с центрального зала и взял курс на Припять.
— Да, ребятки, это конец... — задумчиво сказал представитель главного конст-руктора аппарата Константин Полушкин.
После облета аварийного блока на вертолете взяли машину и приехали к Брюха-нову в бункер. Внешне Брюханов и Фомин крайне удручены. Первые слова Брюханова Прушинскому прозвучали трагически:
— Все... Блока нет... — голос подавленный.
А в ушах у Прушинского стоял еще ночной голос Брюханова, докладывавшего о ЧП:
«Взорвался бак аварийной воды СУЗ. Частично разрушен шатер центрального за-ла. Реактор цел. Подаем воду...»
«Так цел или не цел реактор?» — задал себе вопрос Прушинский.
Они сели с Брюхановым в машину и еще раз объехали и осмотрели разрушенный блок...
Свидетельствует Любовь Николаевна Акимова (жена Александра Акимова):
«Мой муж был очень симпатичный, общительный человек. Легко сходился с людьми, но без фамильярности. Вообще жизнерадостный, обязательный человек. Ак-тивный общественник. Был членом Припятского горкома. Очень любил своих сыно-вей. Заботливый был. Увлекался охотой, особенно когда стал работать на блоке и мы купили машину.
Мы ведь приехали в Припять в 1976 году после окончания Московского энерге-тического института. Работа-ли вначале в группе рабочего проектирования Гидропро-екта. В 1979 году мой муж перешел работать на эксплуатацию. Работал старшим ин-женером управления турбиной, старшим инженером управления блоком, начальником смены турбинного цеха, заместителем начальника смены блока. В январе 1986 года стал начальником смены блока. В этой должности его застала авария...
Утром 26 апреля он не вернулся домой с работы. Я позвонила к нему на БЩУ-4, но телефон не отвечал. Я звонила еще Брюханову, Фомину, Дятлову. Но телефоны не отвечали. Уже значительно позже я узнала, что телефоны отключили. Я очень волно-валась. Всю первую половину дня бегала, всех спрашивала, искала мужа. Уже все зна-ли, что авария, и меня охватила еще большая тревога. Бегала в горисполком к Волош-ке, в горком партии к Гаманюку. Наконец, расспросив многих, узнала, что он в мед-санчасти. Я бросилась туда. Но меня к нему не пустили. Сказали, что он сейчас под капельницей. Я не уходила, подошла к окну его палаты. Вскоре он подошел к окну. Лицо буро-коричневое. Увидев меня, он засмеялся, был перевозбужденный, успокаи-вал меня, спрашивал через стекло о сыновьях. Мне показалось, что он в это время как-то особенно радовался, что у него сыновья. Сказал, чтобы я не выпускала их на улицу. Он был даже веселый, и я немного успокоилась...»