[Vomit]

Это интервью имело конкретную цель. Оно было записано весной
1986 года для спектакля "Наблюдатель", который был задуман как
роман о рок-музыканте. Было написана пьеса, и потом она пошла в
такую своеобразную творческую разработку внутри работы над
спектаклем. Автор этой пьесы - Леша Шипенко, и я как режиссер.
Мы вместе работали надо этой темой. Там много всего было сделано. Как раз в это время Саша часто бывал в Москве, и я решил с
ним встретиться, чтобы накопить звуковой и одновременно смысловой документальный материал для этого спектакля. Кроме того,
была идея, что Саша будет участвовать в нем... Мы встречались
в основном ночами, бродили...

Он был в очень светлом и прекрасном состоянии. Его внутренние вибрации были в тот момент, как мне кажется, на пределе
- очень позитивны, и свет шел очень сильно. И вот мы решили у
Андрюши Пастернака в студии ВТО сделать очень качественную запись с ним, а потом с Борей Гребенщиковым специально для этой
работы, чтобы обработать материал и как бы матрицу собрать. Это
не интервью для газеты, не интервью для журнала, это парадоксальная такая вещь - интервью для спектакля. Фактически очень
оригинальный жанр оказался, ну и по-своему совершенно магический.

В частности, мы спрашивали про смерть, потому что сам сюжет спектакля - миф. Центральный миф заключался в том, что музыкант исчерпывает в себе музыку и жизнь. И это я спрашивал напрямую у Саши, чтобы получить возможность аранжировки самой темы. И получилось так, что это интервью углубилось в процессе самого разговора совершенно неожиданно для нас и вышло на довольно предельные темы, не запланированные ни нами, ни Сашей и не относящиеся к актуальным моментам нашего бытия в это время.

Тем самым, я считаю, что это интервью как бы оказалось всем нам
продиктованным. Вот этот способ нашего разговора оказался нам
продиктованным, я абсолютно в это верю, если говорить серьезно.
Спектакль был сделан. Саша умер. Я оставил это интервью в
спектакле. Оно целиком идет как фонограмма на протяжении всех
пауз. Все перерывы, все паузы спектакль жил в квартире. Спектакль, надо признаться, не родился, т.е. он был сделан, игрался
в форме последней репетиции, но в последний момент нам пришлось
уйти из театра Васильева, и получилась такая странная и по-своему драматичная рифма ко всей этой истории, записанная там. Он
принял на себя во многом темы, которые обсуждал в себе сам этот
спектакль.

Б.Юхананов


Б.: Если говорить о явлении субкультуры, явлении рок-н-ролла... По всей стране, в каждом городе есть свой коллектив, который что-то делает. И удивительно - нет плодов. Растут деревья, все что-то выращивают, поливают, и практически нет плодов. Явление рок-музыки -- гигантское явление, все захлестнуло, волна за волной идет. Плодов никаких, три-четыре имени, может быть, пять-шесть.

И эти люди, на мой взгляд, исключают явление рок-культуры.
Они не поддерживают его -- просто исключают, зачеркивают, потому что оказывается, что все остальные занимаются беднейшей по
содержанию и нелепой по сути деятельностью. Почему? Потому что
люди не задают себе вопроса "зачем?", люди задают себе вопрос
"как?". Да как угодно, в каких угодно формах! Но они постоянно
уходят от вопроса "зачем?". Потому что стоит только задать его
себе, как оказывается, что король-то - голый. Его даже чаще
вовсе не оказывается. Мы путаемся в рукавах чужой формы без конца.

Я подхожу к музыке безусловно с точки зрения литературной,
с точки зрения идеи, цели прежде всего. И, вероятно, я все-таки
отвечаю себе на вопрос "зачем?". Это главный вопрос. А на вопрос "как?" можно отвечать без конца. И любая форма прекрасна там, где она должна расти, где у нее есть корни.

Каждую песню надо оправдать жизнью. Каждую песню надо обязательно прожить. Если ты поешь о своем отношении к любви, так ты люби, ты не ври. Если поешь о своем отношении к обществу, так ты так и живи. А все остальное - спекуляция. Спекуляция на чужих формах, до которых дошли твои старшие товарищи, доехали до каких-то вещей, до каких-то оборотов, и вот ты тоже начинаешь тянуть это дело. Зачем? Это все соблазн, великий соблазн. Конечно, когда какие-то люди так здорово все делают, хэви, хард, все что угодно... Действительно интересно, и все готовенькое. И на готовенькое люди идут. Но нельзя оправдать слабость мелодий, текстов, идей или отсутствие их полнейшее тем,
что это якобы рок-поэзия, якобы рок-культура, и вы в этом ничего не понимаете, это совершенно новое явление. Если это искусство... хотя "искусство" тоже термин искусственный. Искус... Если это естество, скажем так, то это должно быть живым. И с точки зрения естества, авторского естества, не выдерживает никакой критики большинство групп, которые я, например, вижу в Москве, хожу вот на концерты. В Ленинграде точно так же, в других городах - тем более, потому что провинция у нас не понимает, не чувствует своей души, своих особенностей. Как весь этот русский рок так называемый до сих пор не чувствует своей души, своего назначения, своей идеи.

Я в Сибири, например, встречаю безусловно талантливых людей, которые не понимают сути своего таланта и пытаются его облечь в чужие для них формы. То есть они шлифуют свой талант, но совершенно не те грани, они вычесывают его. Их слепит... Их слепит то, что привлекает их в западной музыке. Но каждый человек индивидуален. Каждый человек - удивительная личность сам по себе, если он пытается понять свое место и поставить себя на это место.

Вложить свою душу, а не чужую, не заниматься донорством, пить чужую кровь и пытаться пустить ее по своим жилам. Ничего хорошего из этого, как правило, не выходит.

У нас сложная ситуация в музыке. Если бы мы были обеспечены студиями, возможностью выпускать пластинки, возможностью переводить идеи в продукцию... Но это другой вопрос.

Ю.: Но это связанные вещи.

Б.: Да, это такая сложность, которую, на мой взгляд, не
удалось преодолеть никому. Либо тебе тратить энергию на то,
чтобы что-то купить, чем-то зарядиться, либо... Или тебе на
сторублевом "Урале" что-то делать, или на акустической гитаре.
Такая проблема. И получается как-то или одно, или другое. Мы
постоянно лежащие боксеры. Как только пытаемся привстать, опять
посылают в нокдаун. Но это не нокаут. Раз кто-то пытается
встать, до нокаута еще далеко, и, наверное, нокаута не получится никогда. В рок-музыке еще достаточно много пороха, я бы даже
сказал, сырого пороха, который еще нужно сушить. А чем сушить?
Чем угодно, своими словами, сухими дровами. Вот. Понять, чем
его сушить. А без него пуля опять же не полетит.

Ю.: Ты призываешь вернуться к чему-то изначальному?

Б.: Я призываю вернуться, но по спирали. В нашей музыке
сейчас происходит процесс, сходный с тем, что происходило в музыке западногерманской или в музыке любой страны, не говорящей
на английском языке.

Те молодые люди - поляки, или венгры, или западные немцы
- точно так же реагировали на рок-музыку, как и мы. Но при условии, что им было легче это делать. Среда располагала к этому, они не встречали трудностей, барьеров. Вернее, барьеры были, но только творческие. Они сталкивались только с творческими проблемами. У нас же, прежде чем добраться до творческих проблем, нужно ой-ой-ой через какую трясину продраться.

И, может быть, не стоит тратить силы на то, чего мы никогда, вероятно, не достигнем. Собственно, суть пока не в формах, а в содержании. И надо просто возвратиться к содержанию. Рок тоже родился не с усилителем "Фендер" в рюкзаке. Он родился точно так же.

Ю.: Заново родиться?

Б.: Ну да. Мы еще даже не родились. То, что мы делаем, это
еще не рождение, это эскизы, попытки, макеты. Эмбрионы.

Ю.: Но на пути к творчеству, о котором ты говоришь, явно
возникает социальный фактор, и он нам очень сильно мешает...

Б.: Безусловно, мешает. Правда, чувствуется иногда теплый
ветерок, это радует, но это...

Ю.: Политика пряника и палки.

Б.: Да, политика одного пряника и пяти палок, я бы сказал.

Ю.: И этот социальный фактор ведет к вторичности, к Западу... Почему они играют Запад? Это же и социальный фактор давит.

Б.: А вот, по-моему, наоборот. Фактор запретов должен натолкнуть на мысль, что не стоит. Если мы не можем делать так,
как на Западе, - хотя бы по формам, - то и не стоит этого делать. Надо найти содержание свое и вложить его в совершенно новые, иные формы. Как это произошло в Западной Германии - они сначала тоже стали подражать, играли на английском языке те же вещи, что и Битлз, и Роллинг Стоунз, и вся эта плеяда. Потом - перешли к технологии наивного перевода. То же и у нас, и это был прогрессивный шаг - технология наивного перевода, пели о том же, о чем пели за кордоном, только по-русски - пытались перевести чуть-чуть ближе, находить свои эквиваленты, что ли...
Поют там о жизни в Чикаго, а мы о жизни в Чикаго петь не будем,
мы будем петь о жизни в Москве. Но это все равно не то, это не
жизнь в Москве, это не жизнь Москвы, не жизнь наших улиц, не
жизнь наших площадей. И тем более не жизнь третьей столицы. Вот
есть Ленинград, Москва, и существует третья столица - это вся
Россия. И получалась не жизнь третьей столицы, а придуманная, в
общем, жизнь.

Но это все естественно, это все болезнь роста.

Ю.: Когда ты говорил обо всех, ты одновременно говорил и о
себе. Но ведь ты не можешь существовать на энергии отказа от
того, что другие не нашли. Значит, ты что-то нащупал.