Даниил Хармс.
 

Предназначение


Приготовься выслушать перечень зверей: царствующих, величавых, гнутых, вызолоченных, пришибленных и низкокланяющихся.

Причеши голову твою, если есть борода, сбрей её, руки вымой и сядь. Для тебя, читатель моих сочинений, приготовлены эти странички. Легкий дымок вьется вокруг головы твоей. Ногами своими ты гладишь кота, а в руках держишь медную птичку. Думаешь ли ты посмеяться над буковками моими, или ты думаешь, подобно безумной дрофе, пронестись мимо глаз моих, оставляя в воздухе пёстрый пух?

Стой! Не спеши читатель, не приготавливай улыбки на безобразном своём лице, не скачи куда-то вбок от меня. Дай тебя разглядеть. Быть может, ты крив и у тебя слишком узкие плечи? А, может быть, ты спишь в грязи, а днём у тебя потеют руки? Может быть и ума-то в тебе нет никакого, может быть ты просто дрянь? Тогда скачи дальше, смейся и делай всё, что ты хочешь, потому что есть у меня и другой читатель, получше тебя. Он не крив и широкоплеч, он живет в достатке и спит на чистом белье, руки моет квасцами и сморкается в белоснежные тряпочки. Он умён: это видно сразу. У него на лбу вертикальная морщинка, а глаза его всегда немного прищурены. Он одет в хороший костюм на шерстяной материи, на голове он носит маленькую войлочную шапочку, а зимой, поверх этой шапочки, надевает верблюжий башлык. Он курит почти непрерывно; утром он курит короткую прямую трубку, а днем и вечером – кривую. Иногда он курит сигары, а если его угощают папиросой, то курит и папиросу. Он идеальный читатель, потому что всякую прочитанную им книгу он целует и прячет в сундук сделанный из темной карельской берёзы с медными пластинками на углах. В этом сундуке скопилось уже 36 книг. Я хотел бы, чтобы моя книга стала 37-ой!
Вот именно тебе, дорогой читатель, предназначаю я эту книгу, а затем, не мешкая, приступаю к перечню зверей.


Перечень зверей


Вот той-терьер. Он самый приятный из всех зверей, потому что он похож на пчелу. Он умеет свистеть. Он приятен душе моей.

Вот лев. Это страшный зверь. Взгляд его умен, но сам он глуп. Он бросается на толстые прутья железной клетки и грызёт их своими клыками. Он могучими лапами бьёт по деревянному пню. Он кричит страшным голосом неизвестно чего, и, когда он кричит, все другие звери приходят в страшное волнение. А он кричит и надсаживается иногда пятнадцать минут подряд, а потом, надравши глотку, ложится и мудрыми глазами глядит на вонючую толпу. Отойдите от него все! Это несчастный дурак. Не держите его в клетке. Отвезите его домой и отпустите на волю, где ему и полагается быть. Он помчится, задравши хвост! Он помчится, взрывая задними лапами песок, такой же жёлтый как и он сам. Он убежит к далекому светлому ручью, напьётся прохладной воды и, широко разинув пасть, закричит своим ужасным голосом, прославляя Создателя всех вещей. Лев, лев! Тебе не место сидеть в человеческом городе!

А вот мурашеед. Когда он видит врага, он поворачивается и бежит. Куда он бежит? У него такой вид будто он бежит в лавочку. Но нет, он пробегает мимо лавочки и 6ежит в лес. В лесу у него много тайных уголков, там он спасает свою жизнь. Он садится в яму и сверху засыпает себя землёй и упавшими листьями, а для дыхания выставляет наружу один только свои длинный и тонкий нос. В носу у него устроено отверстие, и в это отверстие он может высовывать свой язык. Глупый зверь мурашеед: он живет под водой, а питается только мерзкими червями.

Но есть зверь, который ещё глупее мурашееда, это конь. У него большие выпуклые глаза, в которых отражается только тупая грусть, а иногда злость. Вот он стоит в стойле и шевелит своими мягкими губами. Не подходи к нему хозяин! Не подходи, потому что конь так и норовит схватить тебя за плечо жёлтыми зубами.

Конь! Конь! Это ты когда-то скакал по Аравийской пустыне! Это тебя поили арабы черным кофием. Ночью мчался ты по темным степям, перепрыгивал через реки и давил своими копытами встречных поселян. Тебя ловили длинным арканом, но ты вырывал аркан из рук ловца и летел вперед и горячий воздух со свистом вылетал из твоих ноздрей. Ты, неукротимый, сбрасывал с себя дикого всадника и волочил его лицом по земле. Ты бежал до тех пор, пока белая пена не покрыла твой живот. Тогда ты упал на бок и испустил дух.

А зачем ты бежал, неразумный зверь? Куда несло тебя? Это конская удаль несла тебя безо всякого смысла. Конь, ты, среди зверей, самый противный, ты противен душе моей!

А вот ещё один зверь, это ночной лемур. Он как птица летает с ветки на ветку и из глаз его висят верёвочки. Лемур, это воздушный человечек.

А это ягуар, он лижет своих детенышей и обдумывает план побега. Сторож Матвей свободно входит в его клетку, потому что ягуар давно считается ручным. Сторож Матвей спокойно теребит его за уши. И ягуар это любит. Но ещё больше любит он свободу. Он чувствует, что как-то при помощи Матвея он может удрать, но как, этого он решить не может. Он слишком глуп. Ах! он лежит и от напряжённой мысли морщит лоб. Вот в клетку входит сторож Матвей. Вот ягуар встает, потягивается и подходит к открытой дверце. "Ну, ты!" – кричит сторож Матвей и сапогом дает ягуару пинка в бок. Ягуар скалит зубы и дёргает усом. Чтобы убежать, надо что-то сделать. Но что? Ягуар стоит и думает. А сторож Матвей вылезает из клетки, закрывает дверцу, гремит каким-то железным ковшом и уходит. Что-то кончилось навсегда. Ягуар забирается на полку, прибитую под самым потолком клетки и, свесив хвост, засыпает.

А вот слон. Это большой и умный зверь.

Больше о нём и говорить нечего.

Теперь медведь. О нём расскажу такой случай: один инженер купил себе ценного медведя и посадил в ванную комнату. Гости того инженера частенько приходили посмотреть на страшного зверя. Но инженер никого в ванную комнату не пускал.

Много, много есть различных зверей: царствующих, величавых, гнутых, вызолоченных, пришибленных и низкокланяющихся. Но лучший из них – это той-терьер. Его мы помянем ещё раз и прокричим ему ура!

На этом закончим перечень зверей, ещё раз крикнем ура! той-терьеру и не мешкая перейдем к иной беседе.


(сер. 1930-х)

Макаров:

Тут, в этой книге, написано о наших желаниях и об исполнении их. Прочти эту книгу, и ты поймёшь, как суетны наши желания. Ты также поймёшь, как легко исполнить желание другого и как трудно исполнить желание своё.

Петерсен:

Ты что-то заговорил больно торжественно. Так говорят вожди индейцев.

Макаров:

Эта книга такова, что говорить о ней надо возвышенно. Даже думая о ней, я снимаю шапку.

Петерсен:

А руки моешь, прежде чем коснуться этой книги?

Макаров:

Да, и руки надо мыть.

Петерсен:

Ты и ноги, на всякий случай, вымыл бы!

Макаров:

Это неостроумно и грубо.

Петерсен:

Да что же это за книга?

Макаров:

Название этой книги таинственно...

Петерсен:

Хи-хи-хи!

Макаров:

Называется эта книга МАЛГИЛ.

(Петерсен исчезает.)

Макаров:

Господи! Что же это такое? Петерсен!

Голос Петерсена:

Что случилось? Макаров! Где я?

Макаров:

Где ты? Я тебя не вижу!

Голос Петерсена:

А ты где? Я тоже тебя не вижу!.. Что это за шары?

Макаров:

Что же делать? Петерсен, ты слышишь меня?

Голос Петерсена:

Слышу! Но что такое случилось? И что это за шары?

Макаров:

Ты можешь двигаться?

Голос Петерсена:

Макаров! Ты видишь эти шары?

Макаров:

Какие шары?

Голос Петерсена:

Пустите!.. Пустите меня!.. Макаров!..

(Тихо. Макаров стоит в ужасе, потом хватает книгу и раскрывает её.)

Макаров (читает):

"...Постепенно человек утрачивает свою форму и становится шаром. И став шаром, человек утрачивает все свои желания".


Занавес


<1934>

Старичок чесался обеими руками. Там, где нельзя было достать обеими, старичок чесался одной, но зато быстро-быстро. И при этом быстро мигал глазами.


___


Хвилищевский ел клюкву, стараясь не морщиться. Он ждал, что все скажут: "Какая сила характера!" Но никто не сказал ничего.


___


Было слышно, как собака обнюхивала дверь. Хвилищевский зажал в кулаке зубную щетку и таращил глаза, чтобы лучше слышать. "Если собака войдет,– подумал Хвилищевский, я ударю ее этой костяной ручкой прямо в висок!"


___


... Из коробки вышли какие-то пузыри. Хвилищевский на цыпочках удалился из комнаты и тихо прикрыл за собой дверь. "Черт с ней! – сказал себе Хвилищевский.– Меня не касается, что в ней лежит. В самом деле! Черт с ней!"


___


Хвилищевский хотел крикнуть: "Не пущу!" Но язык как-то подвернулся и вышло: "не пустю". Хвилищевский прищурил правый глаз и с достоинством вышел из залы. Но ему всё-таки показалось, что он слышал, как хихикнул Цуккерман.


___


Из паровозной трубы шел пар, или так называемый дым. И нарядная птица, влетая в этот дым, вылетала из него обсосанной и помятой.


<1933-1934>


___


Один толстый человек придумал способ похудеть. И похудел. К нему стали приставать дамы, расспрашивая его, как он добился того, что похудел. Но похудевший отвечал дамам, что мужчине худеть к лицу, а дамам не к лицу, что, мол, дамы должны быть полными. И он был глубоко прав.


___


Соловей пел в саду. И барышня Катя мечтательно смотрела в окно. Какая-то букашка заползла к барышне Кате на шею, но ей было лень пошевелиться и согнать букашку рукой.


___


Говорят, скоро всем бабам обрежут задницы и пустят их гулять по Володарской.

Это неверно! Бабам задниц резать не будут.


___


Если государство уподобить человеческому организму, то в случае войны, я хотел бы жить в пятке.


___


На вид ему было лет 36, а на самом деле, без малого 38.


___


Один человек с малых лет до глубокой старости спал всегда на спине со скрещёнными руками. В конце концов он и умер. Посему – спи на боку.


___


Он говорит на шести известных и шести незвестных языках.


___


Стихи надо писать так, что если бросить стихотворение в окно, то стекло разобьется.


___


Один человек лег спать верующим, а проснулся неверующим.

По счастию, в комнате этого человека стояли десятичные медицинские весы, и человек имел обыкновение каждый день утром и вечером взвешивать себя. И вот, ложась накануне спать, человек взвесил себя и узнал, что весит 4 пуда 21 фунт. А на другой день, встав неверующим, человек взвесил себя и узнал, что весит уже всего только 4 пуда 13 фунтов. "Следовательно,– решил этот человек,– моя вера весила приблизительно восемь фунтов."


___


Ненавижу людей, которые способны проговорить более 7 минут подряд.

Нет ничего скучнее на свете, чем если кто-нибудь рассказывает свой сон, или о том, как он был на войне, или о том, как ездил на юг.

Многословие – мать бездарности!


___


Человек с глупым лицом съел антрекот, икнул и умер. Официанты вынесли его в коридор ведущий к кухне и положили его на пол вдоль стены, прикрыв грязной скатертью.


Брабонатов

Сенерифактов

Кульдыхонин

Амгустов

Черчериков

Холбин

Акинтентерь

Зумин

Гатет

Люпин

Сипавский

Укивакин


___


На замечание: "Вы написали с ошибкой" ответствуй: "Так всегда выглядит в моем написании."


___


Хорошенькие женщины в садах не гуляют.


___


У Капитошки слишком плоская спина.


___


Смешны старухи в длинных юбках и с длинными носами.


___


Плохо, когда у куклы слишком тонкие ножки.


___


Сцена с дракой Сояла.

Куклы не смотрят друг на друга.


___


Самовар задом несёт.


___


С ужасом ждёшь музыку.


___


Ваш доктор похож на головы с очками, выставленные в оптических магазинах.


___


...В наш век авиации и беспроволочного электричества...


___


На улице встретились две дамы, поклонились друг другу и разошлись. А потом встретились два гражданина и, посмотрев друг на друга из-под опущенных козырьков, разошлись, пристукивая ногами по панели.


Три бабы лучше, чем одна, так же, как восемь рублей лучше, чем один рубль.


<1937 - 1938>


___


Я не люблю детей, стариков, старух, и благоразумных пожилых.


___


Если сказать про какого-нибудь человека, что он на букву Х, то все поймут, что это значит. А я этого не желаю понимать принципиально.


___


Травить детей – это жестоко. Но что-нибудь ведь надо же с ними делать!


___


Я уважаю только молодых, здоровых и пышных женщин. К остальным представителям человечества я отношусь подозрительно.


___


Старух, которые носят в себе благоразумные мысли, хорошо бы ловить арканом.


___


Всякая морда благоразумного фасона вызывает во мне неприятное ощущение.


___


Что такое цветы? У женщин между ног пахнет значительно лучше. То и то природа, а потому никто не смеет возмущаться моим словам.


___


Он был так грязен, что однажды, рассматривая свои ноги, он нашёл между пальцев засохшего клопа, которого, видно, носил в сапоге уже несколько дней.


___


В предисловии к книге описать какой-то сюжет, а потом сказать, что автор для своей книги выбрал совершенно другой сюжет.


___


Надо сочинить закон или таблицу, по которой числа росли бы необъяснимыми непериодическими интервалами.


___


Надо ввести в русский язык опять усечённые прилагательные.


___


Ел сегодня английский ванильный мусс и остался им доволен.


___


Рассматривал электрическую лампочку и осталься ею доволен.


___


Купался в Екатерининском пруду и остался этим доволен.


___


Величина творца определяется не качеством его творений, а либо количеством (вещей, силы или различных элементов), либо чистотой. Достоевский огромным количеством наблюдений, положений, нервной силы и чувств достиг известной чистоты. А этим достиг и величия.


___


Один монах вошёл в склеп к покойникам и крикнул: "Христос воскресе!" А они ему все хором: "Воистину воскресе!"


<сер.– II пол. 1930-х>

Гиммелькумов смотрел на девушку в противоположном окне. Но девушка в противоположном окне ни разу не посмотрела на Гиммелькумова. "Это она от застенчивости",– думал Гиммелькумов.

Гиммелькумов раскрасил себе лицо зеленой тушью и подошел к окну. "Пусть думают все: какой он странный",– говорил сам себе Гиммелькумов.

Кончился табак и Гиммелькумову нечего было курить. Он сосал пустую трубку, но это ещё больше увеличивало пытку. Так прошло часа два. А потом табак появился.

Гиммелькумов таращил на девушку глаза и приказывал ей мысленно повернуть голову. Однако, это не помогало. Тогда Гиммелькумов стал мысленно приказывать девушке не смотреть на него. Это тоже не помогло.

Гиммелькумов искал внутреннюю идею, чтобы на всю жизнь погрузиться в неё. Приятно быть в одном пункте как бы сумасшедшим. Всюду и во всём видит такой человек свой пункт. Всё на его мельницу. Всё имеет прямое отношение к любимому пункту.

Вдруг страшная жадность охватила Гиммелькумова. Но на что распространялась эта жадность, было непонятно. Гиммелькумов повторял правила о переносе слов и долго размышлял о буквах слов, которые не делятся. "Ныне я очень жадный",– говорил сам себе Гиммелькумов. Его кусала блоха, он чесался и раскладывал в уме слово "естество" для переноса с одной на другую строчку.

<1933>

У дурака из воротника его рубашки торчала шея, а на шее голова. Голова была когда-то коротко подстрижена. Теперь волосы отросли щеткой. Дурак много о чем-то говорил. Его никто не слушал. Все думали: Когда он замолчит и уйдет? Но дурак ничего не замечая продолжал говорить и хохотать.

Наконец Ёлбов не выдержал и, подойдя к дураку, сказал коротко и свирепо: "Сию же минуту убирайся вон." Дурак растерянно смотрел вокруг, не соображая что происходит. Ёлбов двинул дурака по уху. Дурак вылетел из кресла и повалился на пол. Ёлбов поддал его ногой и дурак, вылетев из дверей, скатился с лестницы.

Так бывает в жизни: Дурак дураком, а ещё чего-то хочет выразить. По морде таких. Да, по морде!

Куда бы я ни посмотрел всюду эта дурацкая рожа арестанта. Хорошо бы сапогом по этой морде.

(август 1934)

I. О подарках.


Несовершенные подарки, это вот какие подарки: например, мы дарим имениннику крышку от чернильницы, А где же сама чернильница? Или дарим чернильницу с крышкой. А где же стол на котором должна стоять чернильница? Если стол уже есть у именинника, то чернильница будет подарком совершенным. Тогда, если у именинника есть чернильница, то ему можно подарить одну крышку и это будет совершенный подарок. Всегда совершенными подарками будут украшения голого тела, как-то ко'льца, браслеты, ожерелья и т. д. (считая конечно, что именинник не калека), или такие подарки, как например палочка, к одному концу которой приделан деревянный шарик, а к другому концу деревянный кубик. Такую палочку можно держать в руке или, если ее положить, то совершенно безразлично куда. Такая палочка больше ни к чему не пригодна.


II. Правильное окружение себя предметами.


Предположим что какой-нибудь, совершенно голый квартуполномоченный решил обстраиваться и окружать себя предметами. Если он начнет с стула, то к стулу потребуется стол, к столу лампа, потом кровать, одеяло, простыни, комод, белье, платье, платяной шкап, потом комната, куда все это поставить и т.д. Тут в каждом пункте этой системы, может возникнуть побочная маленькая система-веточка: на круглый столик захочется положить салфетку, на салфетку поставить вазу, в вазу сунуть цветок. Такая система окружения себя предметами, где один предмет цепляется за другой – неправильная система, потому что, если в цветочной вазе нет цветов, то такая ваза делается бессмысленной, а если убрать вазу, то делается бессмысленным круглый столик, правда, на него можно поставить графин с водой, но если в графин не налить воды, то рассуждение к цветочной вазе остается в силе. Уничтожение одного предмета нарушает всю систему. А если бы голый квартуполномоченный надел бы на себя кольца и браслеты и окружил бы себя шарами и целлулоидными ящерицами, то потеря одного или двадцати семи предметов не меняла бы сущности дела. Такая система окружения себя предметами – правильная система.
III. Правильное уничтожение предметов вокруг себя.


Один как обычно невысокого полета французский писатель, а именно Альфонс Доде, высказал неинтересную мысль, что предметы к нам не привязываются, а мы к предметам привязываемся. Даже самый бескорыстный человек потеряв часы, пальто и буфет, будет сожалеть о потере. Но даже, если отбросить привязанность к предметам, то всякий человек потеряв кровать и подушку, и доски пола, и даже более или менее удобные камни, и ознакомившись с невероятной бессонницей, начнет сожалеть о потере предметов и связанного с ними удобства. Поэтому уничтожение предметов собранных по неправильной системе окружения себя предметами, есть – неправильное уничтожение предметов вокруг себя, Уничтожение же вокруг себя всегда совершенных подарков, деревянных шаров, целлулоидных ящериц и т. д. более или менее бескорыстному человеку не доставит ни малейшего сожаления. Правильно уничтожая вокруг себя предметы, мы теряем вкус ко всякому приобретению.


IV. О приближении к бессмертию.


Всякому человеку свойственно стремиться к наслаждению, которое есть всегда либо половое удовлетворение, либо насыщение, либо приобретение. Но только то, что не лежит на пути к наслаждению, ведет к бессмертию. Все системы ведущие к бессмертию в конце концов сводятся к одному правилу: постоянно делай то чего тебе не хочется, потому что всякому человеку постоянно хочется либо есть, либо удовлетворять свои половые чувства, либо что-то приобретать, либо все, более или менее, зараз. Интересно, что бессмертие всегда связано со смертью и трактуется разными религиозными системами либо как вечное наслаждение, либо как вечное страдание, либо как вечное отсутствие наслаждения и страдания.


V. О бессмертии.


Прав тот кому Бог подарил жизнь как совершенный подарок.


14 февраля 1939

Происшествие на улице

* История первоначально входила в цикл "Случаи".


Однажды один человек соскочил с трамвая, да так неудачно, что попал под автомобиль. Движение уличное остановилось, и милиционер принялся выяснять, как произошло несчастье. Шофер долго что-то объяснял, показывая пальцем на колеса автомобиля. Милиционер ощупал эти колеса и записал в свою книжечку название улицы. Вокруг собралась довольно многочисленная толпа.

Какой-то человек с тусклыми глазами все время сваливался с тумбы. Какая-то дама все оглядывалась на другую даму, а та, в свою очередь, все оглядывалась на первую даму. Потом толпа разошлась, и уличное движение вновь восстановилось.

Гражданин с тусклыми глазами ещё долго сваливался с тумбы, но, наконец, и он, отчаявшись, видно, утвердиться на тумбе, лег просто на тротуар. В это время какой-то человек, несший стул, со всего размаху угодил под трамвай. Опять пришел милиционер, опять собралась толпа, и остановилось уличное движение. И гражданин с тусклыми глазами опять начал сваливаться с тумбы. Ну а потом все стало хорошо, и даже Иван Семёнович Карпов завернул в столовую.


10 января 1935

***

Два человека разговорились. Причем один человек заикался на гласных, а другой на гласных и согласных.

Когда они кончили говорить, стало очень приятно – будто потушили примус.

Рыцарь

Алексей Алексеевич Алексеев был настоящим рыцарем. Так, например, однажды, увидя из трамвая, как одна дама запнулась о тумбу и выронила из кошелки стеклянный колпак для настольной лампы, который тут же и разбился, Алексей Алексеевич, желая помочь этой даме, решил пожертвовать собой и, выскочив из трамвая на полном ходу, упал и раскроил себе о камень всю рожу. В другой раз, видя, как одна дама, перелезая через забор, зацепилась юбкой за гвоздь и застряла так, что, сидя верхом на заборе, не могла двинуться ни взад ни вперед, Алексей Алексеевич начал так волноваться, что от волнения выдавил себе языком два передних зуба. Одним словом, Алексей Алексеевич был самым настоящим рыцарем, да и не только по отношению к дамам. С небывалой легкостью Алексей Алексеевич мог пожертвовать своей жизнью за Веру, Царя и Отечество, что и доказал в 14-м году, в начале германской войны, с криком "За Родину!" выбросившись на улицу из окна третьего этажа. Каким-то чудом Алексей Алексеевич остался жив, отделавшись только несерьезными ушибами, и вскоре, как столь редкостно-ревностный патриот, был отослан на фронт.

На фронте Алексей Алексеевич отличался небывало возвышенными чувствами и всякий раз, когда произносил слова "стяг", "фанфара" или даже просто "эполеты", по лицу его бежала слеза умиления.

В 16-м году Алексей Алексеевич был ранен в чресла и удален с фронта.

Как инвалид I категории Алексей Алексеевич не служил и, пользуясь свободным временем, излагал на бумаге свои патриотические чувства.

Однажды, беседуя с Константином Лебедевым, Алексей Алексеевич сказал свою любимую фразу: "Я пострадал за Родину и разбил свои чресла, но существую силой убеждения своего заднего подсознания".

– И дурак! – сказал ему Константин Лебедев.– Наивысшую услугу родине окажет только ЛИБЕРАЛ.

Почему-то эти слова глубоко запали в душу Алексея Алексеевича, и вот в 17-м году он уже называет себя "либералом, чреслами своими пострадавшим за отчизну".

Революцию Алексей Алексеевич воспринял с восторгом, несмотря даже на то, что был лишен пенсии. Некоторое время Константин Лебедев снабжал его тростниковым сахаром, шоколадом, консервированным салом и пшенной крупой. Но, когда Константин Лебедев вдруг неизвестно куда пропал, Алексею Алексеевичу пришлось выйти на улицу и просить подаяния. Сначала Алексей Алексеевич протягивал руку и говорил: "Подайте, Христа ради, чреслами своими пострадавшему за родину". Но это успеха не имело. Тогда Алексей Алексеевич заменил слово "родину" словом "революцию". Но и это успеха не имело. Тогда Алексей Алексеевич сочинил революционную песню и, завидя на улице человека, способного, по мнению Алексея Алексеевича, подать милостыню, делал шаг вперед и, гордо, с достоинством, откинув назад голову, начинал петь:


На баррикады

мы все пойдем!

За свободу

мы все покалечимся и умрем!


И лихо, по-польски притопнув каблуком Алексей Алексеевич протягивал шляпу и говорил: "Подайте милостыню, Христа ради". Это помогало, и Алексей Алексеевич редко оставался без пищи.

Все шло хорошо, но вот в 22-м году Алексей Алексеевич познакомился с неким Иваном Ивановичем Пузыревым, торговавшим на Сенном рынке подсолнечным маслом. Пузырев пригласил Алексея Алексеевича в кафе, угостил его настоящим кофеем и сам, чавкая пирожными, изложил какое-то сложное предприятие, из которого Алексей Алексеевич понял только, что и ему надо что-то делать, за что и будет получать от Пузырева ценнейшие продукты питания. Алексей Алексеевич согласился, и Пузырев тут же, в виде поощрения, передал ему под столом два цибика чая и пачку папирос "Раджа".

С этого дня Алексей Алексеевич каждое утро приходил на рынок к Пузыреву и, получив от него какие-то бумаги с кривыми подписями и бесчисленными печатями, брал саночки, если это происходило зимой, или, если это происходило летом,– тачку и отправлялся, по указанию Пузырева, по разным учреждениям, где, предъявив бумаги, получал какие-то ящики, которые грузил на свои саночки или тележку и вечером отвозил их Пузыреву на квартиру. Но однажды, когда Алексей Алексеевич подкатил свои саночки к пузыревской квартире, к нему подошли два человека, из которых один был в военной шинели, и спросили его: "Ваша фамилия – Алексеев?" Потом Алексея Алексеевича посадили в автомобиль и увезли в тюрьму.

Но допросах Алексей Алексеевич ничего не понимал и все только говорил, что он пострадал за революционную родину. Но, несмотря на это, был приговорен к десяти годам ссылки в северные части своего отечества. Вернувшись в 28-м году обратно в Ленинград, Алексей Алексеевич занялся своим прежним ремеслом и, встав на углу пр. Володарского, закинул с достоинством голову, притопнул каблуком и запел:


На баррикады

мы все пойдем!

За свободу

мы все покалечимся и умрем.


Но не успел он пропеть это и два раза, как был увезен в крытой машине куда-то по направлению к Адмиралтейству. Только его и видели.

Вот краткая повесть жизни доблестного рыцаря и патриота Алексея Алексеевича Алексеева.


<1934 – 1936>

Обезоруженный, или Неудавшаяся любовь

Трагический водевиль в одном действии

Лев Маркович (подскакивая к даме):

Разрешите!

Дама (отстраняясь ладонями):

Отстаньте!

Л. М. (наскакивая):

Разрешите!

Дама (пихаясь ногами):

Уйдите!

Л. М. (хватаясь руками):

Дайте разок!

Дама (пихаясь ногами):

Прочь! Прочь!

Л. М.:

Один только пистон!

Дама (мычит, дескать "нет").

Л. М.:

Пистон! Один пистон!

Дама (закатывает глаза).

Л. М. (Суетится, лезет рукой за своим инструментом и вдруг оказывается, не может его найти).

Л. М.:

Обождите! (Шарит у себя руками). Что за чччорт!

Дама (с удивлением смотрит на Льва Марковича).

Л. М.:

Вот ведь история!

Дама:

Что случилось?

Л. М.:

Хм... (смотрит растерянно во все стороны).


Занавес

Не знаю, почему все думают, что я гений; а по-моему, я не гений. Вчера я говорю им: Послушайте! Какой же я гений? А они мне говорят: Такой! А я им говорю: Ну какой же такой? А они не говорят, какой, и только и говорят, что гений и гений. А по-моему, я всё же не гений.

Куда не покажусь, сейчас же все начинают шептаться и на меня пальцами показывают. "Ну что это в самом деле!" – говорю я. А они мне и слова не дают сказать, того и гляди схватят и понесут на руках.


<1934-1936>

В семь часов Николай Николаевич встал, поел сёмги и поехал на службу. На службе Николай Николаевич поел опять сёмги и, пройдя в отдел кадров, сел на подоконник и начал ругать начальство. Наругавшись вдосталь, Николай Николаевич перешёл в производственный отдел и просидел там до обеденного перерыва. Когда лакей обнёс всех подносом с бокалами пива в знак того, что обеденный перерыв уже наступил, Николай Николаевич перешёл в буфет и сел за отдельный столик пить чай. Однако, вместо чая, ему принесли кофе с творогом и Николай Николаевич, возмущённый, встал из-за столика и, громко топая, вышел на площадку лестницы. На лестнице дуло со всех сторон и Н. Н. ушёл в уборную. Там у открытого окошка Н. Н. скрутил себе папироску и закурил. Тут в уборную вошёл Андрей Карлович и, не замечая Николая Николаевича, хотел сделать то, зачем он вошёл.


<1934-1937>

О наших гостях


Наши гости все различные: у одного, например, щека такая, что хуже не придумаешь. А то ходит к нам одна дама, так она, просто смешно даже сказать, на что похожа. И поэт ходит к нам один: весь в волосах и всегда чем-то встревожен. Умора! А то ещё один инженер ходит, так он однажды у нас в чаю какую-то дрянь нашел. А когда гости у нас очень уж долго засидятся, я их просто вон гоню. Вот и всё тут...


<Середина 1930-х>

Экспромт


Как известно, у полупоэта Бориса Пастернака была собака по имени Балаган. И вот однажды, купаясь в озере, Борис Пастернак сказал столпившемуся на берегу народу:


– Вон смотрите, под осиной

Роет землю Балаган!


С тех пор этот экспромт известного полупоэта сделался поговоркой.


<Сентябрь 1934?>

Окно, занавешенное шторой, всё больше и больше светлело, потому что начался день. Заскрипели полы, запели двери, в квартирах задвигали стульями. Ружецкий, вылезая из кровати, упал на пол и разбил себе лицо. Он торопился на службу и потому вышел на улицу, прикрыв лицо просто руками. Руки мешали Ружецкому видеть, куда он идёт, и потому он дважды налетал на афишную будку, толкнул какого-то старичка в коленкоровой шапке с меховыми наушниками, чем и привёл старичка в такую ярость, что случившийся тут поблизости дворник, старающийся поймать лопатой кошку, сказал расходившемуся старичку: "Стыдно, батька, в твои-то годы так безобразничать!"


<1936>

В одном большом городе на главной улице стояла интересная дама, в длинном котиковом манто с голыми руками. На голове у этой дамы была маленькая шапочка, сделанная из меха, имеющего очень короткий ворс. В зубах эта дама держала папироску, но папироска давно уже потухла и дым её давно уже разлетелся. Дама была очень красива: нос у неё был прямой, с маленькой горбинкой внизу и с изящным поворотом наверху. Глаза у дамы были голубые, но такие глубокие, что казались не то чёрными, не то не чёрными, а карими. Ноздри у дамы были большие, но так устроены, что каждый прохожий мог заглянуть в них, не замедляя шага, и, оставшись довольным содержимым носа красавицы, продолжать свой путь.

Красивая дама, как видно, ждала трамвая или автобуса. Она вынула изо рта папироску, бросила её на землю и затоптала ногой.

Вдруг к этой даме подошёл интересный молодой человек, одетый во всё клетчатое. Видно было, что он только что из парикмахерской, где его побрили, но нечаянно полоснули бритвой по щеке, потому что поперёк лица молодого человека шёл свежий ещё пластырь. Подойдя к даме, молодой человек, в знак приветствия, поднял обе руки, причём от этого движения справа под мышкой у него лопнул пиджак и оттуда выглянуло что-то фиолетовое.

– А, это вы,– радостно сказала дама, облизывая губы.

– А я думал, что это не вы,– сказал молодой человек и наклонил голову на бок, при этом он шаркнул ножкой, но, как видно, неудачно, потому что от сапога той ноги, которой шаркнул молодой человек, отлетел каблук.

– Фу, какая досада! – сказал молодой человек, поднимая каблук и вертя его в руке.

– Бывает,– сказала дама, пожимая плечами.– Я вот жду трамвая или автобуса.

– Ну? – сказал молодой человек, ещё раз посмотрев на каблук и отбрасывая его в сторону,– Пойдемте в Европейку.

– В Европейку? – спросила дама.– Ну ладно. Идёт. В Европейку так в Европейку!

Дама тряхнула головой и взяла молодого человека под руку.

– Как я вас неожиданно встретил.– сказал молодой человек, идя прихрамывая рядом с красивой дамой.


<1935-1936>

Обезоруженный, или Неудавшаяся любовь

Трагический водевиль в одном действии

Лев Маркович (подскакивая к даме):

Разрешите!

Дама (отстраняясь ладонями):

Отстаньте!

Л. М. (наскакивая):

Разрешите!

Дама (пихаясь ногами):

Уйдите!

Л. М. (хватаясь руками):

Дайте разок!

Дама (пихаясь ногами):

Прочь! Прочь!

Л. М.:

Один только пистон!

Дама (мычит, дескать "нет").

Л. М.:

Пистон! Один пистон!

Дама (закатывает глаза).

Л. М. (Суетится, лезет рукой за своим инструментом и вдруг оказывается, не может его найти).

Л. М.:

Обождите! (Шарит у себя руками). Что за чччорт!

Дама (с удивлением смотрит на Льва Марковича).

Л. М.:

Вот ведь история!

Дама:

Что случилось?

Л. М.:

Хм... (смотрит растерянно во все стороны).


Занавес

У Колкова заболела рука и он пошёл в амбулаторию.

По дороге у него заболела и вторая рука. От боли Колков сел на панель и решил дальше никуда не идти. Прохожие проходили мимо Колкова и не обращали на него внимания. Только собака подошла к Колкову, понюхала его и, подняв заднюю лапу, прыснула Колкову в лицо собачьей гадостью. Как бешеный вскочил Колков и со всего маху ударил собаку ногой под живот. С жалобным визгом поползла собака по панели, волоча задние ноги. На Колкова накинулась какая-то дама и, когда Колков попытался оттолкнуть её, дама вцепилась ему в рукав и начала звать милиционера. Колков не мог больными руками освободиться от дамы и только старался плюнуть ей в лицо.

Это удалось ему сделать уже раза четыре и дама, зажмурив свои заплёванные глаза, визжала на всю улицу. Кругом уже собиралась толпа. Люди стояли, тупо глядели и порой выражали своё сочувствие Колкову.

– Так её! Так её! – говорил рослый мужик в коричневом пиджаке, ковыряя перед собой в воздухе кривыми пальцами с черными ногтями.

– Тоже ешшо барыня! – говорила толстогубая баба, завязывая под подбородком головной платок.

В это время Колков изловчился и пнул даму коленом под живот. Дама взвизгнула и, отскочив от Колкова, согнулась в три погибели от страшной боли.

– Здорово он её в передок! – сказал мужик с грязными ногтями.

А Колков, отделавшись от дамы, быстро зашагал прочь. Но вдруг, дойдя до Загородного проспекта, Колков остановился: он забыл, зачем он вышел из дома.

– Господи! Зачем же я вышел из дома? – говорил сам себе Колков, с удивлением глядя на прохожих. И прохожие тоже с удивлением глядели на Колкова, а один старичок прошёл мимо и потом всё время оглядывался, пока не упал и не разбил себе в кровь свою старческую рожу. Это рассмешило Колкова и, громко хохоча, он пошёл по Загородному.


<1936-1938>

– Да,– сказал Козлов, притряхивая ногой,– она очень испугалась. Ещё бы! Хо-хо! Но сообразила, что бежать ни в коем случае нельзя. Это всё же она сообразила. Но тут хулиганы подошли ближе и начали ей в ухо громко свистеть. Они думали оглушить её свистом. Но из этого ничего не вышло, т. к. она как раз на это ухо была глуха. Тогда один из хулиганов шваркнул её палкой по ноге. Но и из этого тоже ничего не вышло, потому что как раз эта нога была у неё ещё пять лет тому назад ампутирована и заменена протезом. Хулиганы даже остановились от удивленья, видя, что она продолжает спокойно идти дальше.

– Ловко! – сказал Течорин.– Великолепно! Ведь что бы было, если бы хулиганы подошли к ней с другого бока? Ей повезло.

– Да,– сказал Козлов.– но обыкновенно ей не везёт. Недели две тому назад её изнасиловали, а прошлым летом ее просто так, из озорства, высекли лошадиным кнутом. Бедная Елизавета Платоновна даже привыкла к подобным историям.

– Бедняжка,– сказал Течорин.– Я был бы непрочь её повидать.


<1940>

Фома Бобров и его супруга


Комедия в 3-х частях

Бабушка Боброва (раскладывает пасьянс):

Ну и карта же идет. Все шиворот навыворот! Король. Ну, куда мне его сунуть? Когда нужно, ни одной пятёрки нет. Вот бы сейчас пятерку! Сейчас будет пятерка. Тьфу ты, опять король!

(Швыряет карты на стол с такой силой, что со стола падает фарфоровая вазочка и разбивается)

Бабушка:

Ах! Ах! Батюшки! Вот чортовы карты! (Лезет под стол и собирает осколки) Из этого уж не склеишь. А хорошая вазочка была. Такой больше не достать. Вон ведь куда залетел! (тянется за осколком)

(В комнату входит Бобров)

Бобров:

Бабушка! Что это вы под стол залезли?

Бабушка:

Ну, ладно, ладно. Тебе чего надо?

Бобров:

Да вот, пришел спросить: не найдется ли у вас цибика чая?

Бабушка:

Ну-ка, помоги мне из-под стола вылезти.

Бобров:

Вы что, уронили что-нибудь? Ах, вазочку разбили!

Бабушка (передразнивает):

Ва-азочку разбили?

(Бобров помогает бабушке подняться. Но как только он ее отпустил, бабушка опять села на пол)

Бобров:

Ах, опять сели!

Бабушка:

Села, ну и что же?

Бобров:

Разрешите помочь. (Поднимает бабушку)

Бабушка:

Вот карта плохо шла. Я и так и эдак... Да ты меня за руки не тяни, а возьми под мышки. Всё,, знаешь ли, король за королем. Мне пятерка нужна, а тут всё короли идут.

(Бобров отпускает бабушку, и бабушка опять садится на пол)


Ах!

Бобров:

Господи! Вы опять сели.

Бабушка:

Да что ты пристал: сели да сели! Чего тебе от меня нужно?

Бобров:

Я пришел попросить у вас цибик чая.

Бабушка:

Знаю уж. Говорил уже. Не люблю двадцать раз то же самое выслушивать. Только и знаешь: Ах, опять сели! и цибик чая. Ну, чего смотришь! Подними, говорят тебе.

Бобров (поднимая бабушку):

Я уж вас, разрешите, и в кресло посажу.

Бабушка:

А ты поменьше разговаривай, а лучше поднимай как следует. Я хотела тебе сказать, да чуть не забыла: ведь дверь-то у меня в спальной опять плохо запирается. Верно, ты всё кое-как сделал.

Бобров:

Нет, я скобу на шурупчиках поставил.

Бабушка:

А ты думаешь, я понимаю, что это за скобка да шурупчики. Меня это не касается. Мне надо, чтобы дверь запиралась.

Бобров:

Она потому и не запирается, что шурупчики в древесине не сидят.

Бабушка:

Ну, ладно, ладно, это уж там твое дело. Мне надо только... Ах! (опять садится на пол)

Бобров:

Господи!

Бабушка:

Да ты что, решил меня об пол бросать с умыслом? Издеваться решил? Ах, ты, негодяй. Ну, просто ты негодяй, и лучше уходи!

Бобров:

Да я, бабушка, честное слово, хотел вас на кресло посадить.

Бабушка:

Я тебе что сказала? Чтобы ты уходил вон. А ты чего не уходишь! Ну, чего же ты не уходишь? Ты слышишь? Уходи вон! Ну? Убирайся вон!

(Бобров уходит)

Бабушка:

Вон! Вон! Вон! Убирайся вон! Скажите, какой мерзавец! (Поднимается с пола и садится в кресло) А жена его просто неприличная дама. Дома ходит совершенно голой и даже меня, старуху, не стесняется. Прикроет неприличное место ладонью, так и ходит. А потом этой рукой за обедом хлеб трогает. Просто смотреть противно. Думает, что уж если она молодая да красивая, так уж ей всё можно. А сама, неряха, у себя, где полагается, никогда, как следует, не вымоет. Я, говорит, люблю, чтобы от женщины женщиной пахло! Я, как она придет, так сразу баночку с одеколоном к носу. Может быть, мужчинам это приятно, а меня, уж извините, увольте от этого. Такая бесстыдница! Ходит голой без малейшего стеснения. А когда сидит, то даже ноги, как следует, не сожмет вместе, так что всё напоказ. А там у нее, ну, просто всегда мокро. Так, другой раз, и течет. Скажешь ей: ты бы хоть пошла да вымылась, а она говорит: ну, там не надо часто мыть, и возьмет, платочком просто вытерет. Это ещё хорошо, если платочком, а то и просто рукой. Только еще хуже размажет. Я никогда ей руки не подаю, у нее вечно от рук неприлично пахнет. И грудь у нее неприличная. Правда, очень красивая и упругая, но такая большая, что, по-моему, просто неприлично. Вот уж Фома жену нашел себе! Чем она его окрутила, не понимаю!


<1933>